Задумывался я, что рифмы почивают,
А они пробудились горделиво.
Я брал эти вирши в свою книжку, так как они более говорят об создателе, чем об адресате. О человеке, которого мы в шутку нарекали, однако никак не без гордыни, собственным литературным папой. Для нас он был ярким воплощением российского гения. А также мы никак не побаивались говорить а также сочинять об этом. Я мог бы привести много образцов в доказательство произнесенного. Приведу один – из книжки, посвящённой Виктору Бокову, чей вековой годовщина сейчас отмечает воспетая а также жарко возлюбленная им Наша родина.
* * *
В крайние годы мы реже стали пересекаться с ним в домике-скворечнике, за оградой которого в зарослях ольхи свирепствовали в мае соловьи. Только наше общение никак не утратилось. Сообразно инициативе Виктора Фёдоровича оно элементарно обрело другую форму.
Единожды поздним зимним вечерком меня пробудил телефонный звонок.
– Ты никак не дремлешь? – спросил таковой близкий безветренный глас.
– Отсутствует, – соврал я.
– Тогда послушай.
Он читал медлительно, становился:
Далековато ходите летом,
Ежели позволительно – босиком,
Набивайте трубку ветром,
Ежели туго с табаком…
Помалкивал, окончив, позже спросил:
– Как, а?
– Годится! – ответил я. – Позволительно возобновлять…
Этот телефонный разговор начался в ночь на 5 мая 2000 года. Позже наши ночные разговоры стали так нередкими, что я завёл тетрадь для их записи, оттого что с тоскою разумел: это – крайнее, что значит из-под его чародейного пера.
В полночь 15 марта 2002 года записал двустишие, которое стало крайним в моей «Боковской тетради».
А также облака плывут, как всадники,
Сообразно плоскогорьям синевы.
Позже ночной телефон из Переделкина умолкнул совсем.
Теги: Виктор Боков , поэзия
