ВСТРЕЧА Его я повстречал около магазина, в худом пальтецо, в разбитых башмаках, а также было следовательно — всё ему едино, он по затылка нуждой пропах. Он был популярен, а также его оценивали, только сам он погрузился по конца в посёлке этом, вслед за тем, в каком месте жили-были, он жил во Репутация Отпрыска а также Отца. А он объездил далекие пределы, его обожали Лондон а также Париж, а также всё-таки он тут посиживал без дела, он подошёл: «Ну, что ты говоришь?» «Я – ничто. А ты как поживаешь?» – «Покуда жив, всё это ничего». – «Меня домой к себе никак не приглашаешь?» – «Не приглашаю. Лишь а также всего». Седоватый, в полурасстёгнутом костюмчике к забору прислонился, закурил, а также сообразно личику прошли отпечатки сумасшествий, он дверь за жизнью густо затворил. А прежде он был огромным стихотворцем, лауреатом, был богемный главарь, только он сейчас никак не упоминал об этом, а также на него стекал всемогущий дождик. Он стал немоден, как нехорошая эпифора, а также невезуч, как шестистопный ямб, жил, как умел, вздорно на разрыв, однако остался только в блистанье старенькых ламп. * * * Неотапливаемый дождик за балконом, ясный полумрак в огне, перед закатом калёным, с небом один на один, с древесной лавкой во дворе проходном, а также крайней копейкой в «Гастрономе» родном. С позабытой могилой а также венком у креста, а также мелодией симпатичной, что срывается с листа. Звук утихает, вечереет а также летит на закят, дождь всё сатанеет, свет идёт на распад. Лишь нескончаемая память а также слепая слезинка имеют все шансы коснуться а также подранить, как ночная беда. Фабрики Токарный ДИП а также фрезеровальный «Вест Вуд». Завод «Вперёд» напоминаю опять. Работал год, закончил ВУЗ а также перешёл позже на «Котлякова». Механик цеха, в каком месте червячный вал вертел косые зубья шестерёнок, я чин в конце квартала выдавал, станки охраняя от неисправностей. Жарким маслом тянуло в личико, а также стружка налипала на халатики… Этак день за днём со всем заподлицо а также жил я от аванса по зарплаты. В столовой каждодневные борщи, в каптёрке – спирт, что промывает оси. Лакуны на сплаве а также свищи, постоянно недостаток в медном купоросе моей заботой были. Я желал прикрыть наряды «к первому» пристойно, их относил в денежный отдел а также матерился – ежели что – обычно. Вот этак а также существовать бы 20, 40 лет, а также работать то, что знаю, что умею. Ну отчего я возвратил аттестат, работу обменял на ахинею? Какая дурь сменила мой завод, какая философия отвратительная, ещё гудок меня во сне призывёт, прибавочную цену вещая. * * * Памяти Н.С. На устричной отмели рая с тобой мы сойдёмся вдвоём, от встречи таковой обмирая, произнесу я, что было позже. Что было – то было, полжизни прошло без тебя в тех краях, а также хватит твоей укоризны, чтоб это рассыпалось в останки. Откуда же ты возникла? Ты лучше а также благовиднее, разумней, твоя ненаглядная милость смотрит в следствии этих камешков. Останься, останься, останься, помедли а также никак не уходи, в каком-то диковинном трансе прошли неземные дождики. А что я произнесу? Только пока, пока ты буквально со мной, я мешкаю в предчувствии удивительной вещи а также жизни никак не думаю другой. Пойдём же вдоль рая, вдоль ада, покуда наша бесконечность цела, какая благая свежесть смотрит утром в зеркала. РЕКОРД Чернокожий бегун, в майке из ю-эс-эй, состоящей из струн, всех на свете скорей, совмещающий старт, бег а также финиш в одно, поднимающий над звёздное полотно, выбегающий из олимпийских секунд, как будто удостоверяющий личность документ без виз, твой нагрудный лоскут проштампуют в данный момент твой рекорд вселенской, ты велик без прикрас около стометровой. Заорёт стадион, Пискнет секундомер, Обрывает разгон «Одиссеи» Гомер. «РУССКИЙ САМОВАР» Краснокожий, как краснокожий, узенький, полутёмный зал… Вот у бара в тёртом блейзере старенькый сонный человек. Полупьян, только твёрдо держится, а также стакан «Кровавой Мери» у него дрожит в руке. Он уходит в далекий угол, приглашает а также меня. Я сажусь к нему за подзеркальник а также заказываю водку. «Познакомимся, – он обидно а также утомилось говорит, – Парамонов». – «Я читал вас». – «Как навечно вы в Нью-Йорке?» – «Так, на две, на 3 недели», – отвечаю я ему. Поправляя сжатый галстук, кличет он халдея: «Нам «Пожарские» котлеты… Угощайтесь – я плачу». – «Как вас манить?» – «Меня? Сергеем. Ну, а вас?» – «А я Евгений». А также бегает наша разговор молчком, как-нибудь. «Я существую с 40 шестого тут, в Нью-Йорке. Противно тут. Как в совдепии живётся?» Отвечаю: «Ничего». А также приносят нам котлеты, мы довольны, мы пьяны. Вот играет на рояле безызвестный мне тапёр, перед «Прощание славянки» выпиваем мы ещё. Парамонов из кармана пачку «Мальборо» достал. Закурили. А также сейчас уж мы друзья теснее. «Значит, вы из Ленинграда? Понимаете, а я вслед за тем был. В 40 главном я на фронте оказался, вот так-так». – «Было мне шесть лет в ту пору, – отвечаю я ему. – Я войну Ленинграда не забываю совсем хорошо». Почему-либо Парамонов неусыпно посмотрел на меня а также произнес, что Павловск не забывает, не забывает Царское Деревня. «Вы на Ленинградском фронте вели войны?» – я спросил. А также замялся Парамонов, сигарету закурил: «Да, на Ленинградском фронте я как-то воевал». Потемнело в узеньких окнах, зажглись фонари. В ресторанчик вступали люди, арфист играл, играл. Умолкнул мой Парамонов, посмотрел на потолок. А также я сообразил, сообразил, сообразил – он никак не с теми воевал! Парамонов – воин рейха, он германский гевальдигер. А также когда я додумался, он мне «Мальборо» поднёс. Затянувшись сигаретой, я никак не стал его упрекать. Мы допили собственный графинчик, никак не простившись, разошлись. А тапёр играл, как до этого, напевая про себя, то «Лили Марлен» грустно, то «Священную войну». СТАНЦИЯ Мрачно, отдельно на этой дороге, а также ели стоят, буквально единороги, качает фонарь некрасивый пламя, а также тянется одновременно к сигарете ладонь. А также некто у станции прогуливается сообразно шпалам, издавна уж я никак не был пустопорожним а также усталым, забрёл я сюда. А для чего? Отчего? Когда-либо это я буквально усвою. Грохочет во сумраке лесов электричка, в руках загорается 1-ая деревянная одноразовая зажигалка, закурим, приятель, закурим, беглец, вот станция, означает – конец. В конце концов. ШАХМАТОВО Памяти Станислава Лесневского Шахматово. Узенькая улица перед навесами еловых лап. Нужно повременить ещё мало – час, а может, тридцать минут желая б. Элементарно поглядеть на это небо, элементарно в эти отдали забежать, а также позже, как это ни вздорно, блоковского воздуха глотнуть. Вот перед пир красной полосою бессознательно разливается заря, дождь сеется струёй косою, каплями огнистыми пламенея. Всё, как было. Всё, как имеется а также станет. Только тебя тут станет никак не брать. Душу птаха певчая разбудит, память будет в облаках сиять. Ты сутьёшься с этою землёю, с этим небом, ельником, кустиком, а также тебя каймою золотою обовьёт за неземным мостом. ЖАСМИН У ВЕРАНДЫ Счастливая терраса в мае, теснее расцвёл великий жасмин. О, как его я разумею – а также он один, а также я один. В весенней сутолоке ласковой он источает запах – таковой всемогущий, печальный, а также я ему безгранично рад. Он доживает по июня, он облетает а также томит, в грустном свете полнолунья он никак не простит собственных обид. Однако вот – июль, а также ветки голы, а также листья тянутся к земле. К чему ему мои глаголы? Он потухает в поздней темноте. Прощай, жасмин, по воскресенья сообразно новой – в будущем году. Жасмин – какое потрясенье у скудной жизни на ходу. * * * Когда прибывает ночь ко мне от Флориана, от Сан-Марко, а также на зауженной стене внезапно появляется та ошибка. Я вижу лишь – это ты в своём пальтецо, в ботинках старенькых… На фоне этой темноты ещё спокойствие теней уставших. Ты говоришь: «Давай, пойдём, побеседуем а также вдоволь покурим». А также мы выходим перед дождём их тесноты отельных тюрем. Идём мы к морю а также смотрим, как волны катятся утомилось, а также плещет утра серафим, а также всё же этого нам не достаточно. Вернёмся, что ли, а также тогда ты мне протягиваешь руку через прошлые года а также через грядущего пытку. На Лаврушинском Когда я позвонил в те двери, они раскрылись в этот же мгновение, а также я увидел по правде, как он великолепен а также велик. Была распахана рубашка, а также галстук сполз по животика, однако был владелец никак не неряха, а элементарно гений – простота. Он пригласил меня, спросивши: «Откуда вы? Кто вы таковой?» Его жилье было больше всей панорамы муниципальный. Романа манускрипт расправил а также заварил земляничный чай, а также супротив всех расхожих верховодил увидел, как будто случайно. «Ну что, дружок, ведь это мастерство никак не ужаснее а также никак не лучше нас, оно, может быть, повелело а также нам взобраться на Парнас. Только тот Парнас повыше крыши, в каком месте птицы, трубы, облака, а также на чердак окно открывши, нам, ведать, тропинка далека». * * * Он проехал в «мерседесе» мимо, я его практически что никак не вызнал, он покрылся новой коркой грима, устарел, как настоящий аксакал. А, посещало, мы его встречали в том полуподвале, в том кафе, в каком месте он громыхал вовсю речами, кепку прислонивши к голове. Вот а также получился в люди он исправно, стал руководством среди собственных, лишь это всё же полуправда, потому что он нисколечко никак не затих. А также сейчас он врёт напропалую, рвёт рубашку, нагнетает манера, я его нисколечко никак не ревную, так как жизнь его – утиль. РЕПРОДУКТОР На шестипалубной громаде «Совсоюз» Я плыл мимо Хоккайдо по Камчатки, А также репродуктор – чёрный златоуст Вещал мне от заката по зарядки. Поначалу были «мьюзик ю-эс-эй», Из Ватикана мрачная месса, А также анонсы планеты нашей всей – Политики а также спорта, а также прогресса. А также марши перестроенных полков, А также выкрики Фиделя с далекой Кубы, А также рок-н-роллы бешеных сопляков, А также сдержанных оркестров боязнь а также трубы. Погибель Луговского, сведенья метро, Салонов музыкальных расписанья, Здесь репродуктор замолкал мертвенно, А также одевался я в одно касанье. А также с палубы смотрел на океан В порожнюю глазом не окинуть, в каком месте грядущее крылось, А также аква струй играющий орган Озвучивал всеокеанский клирос а также замолкал… А также было 5 минут той тишины, в каком месте утопают предвестья, все они, кто почивали в середине кают, те отреклись от Правды а также Знанья. Свиданьице Сгущались тени поздним вечерком, я на дорожку получился в сад. Вы подошли ко мне все четверо, какое количество лет тому обратно. А я смотрел в закят а также мучился, ведь я вас совсем длинно ждал, а также садика густые заросли покрыли вас, как полумрак зал. Как устарели вы, как выросли! Какие слёзы на щеках! А также в этом самом ужасном вымысле сам зачерствел я а также зачах. А также всё-таки я вас приветствую, покурим а также побеседуем. А также эта встреча – лишь последствие такого, что полумрак это Рим, тот град с нескончаемыми обновками, в каком месте мы никак не повстречались тогда, а также садик лапами еловыми шумит, шумит через года… * * * Сфинксы пред волной. Это было пред борьбой. Привёл меня сюда отец, мне было 5 лет – малец. Над дельтой высился кран, а время, как будто экран, кино показало мне, стремглав бегала Нева, лилась в никак неё синева… Мы жили в собственной стране… * * * Я уходил, посещало, на канал, перед этот дождь а также перед данную грязь, я в этом доме сколько раз посещал, вслед за тем доводилось торжествовать а также рыдать. Стоял кругом шестидесятый год, а также только что путь наш начинался, ещё тогда никак не знали мы невзгод, а также музыка звучала вроде вальса. А также ты стоял в зауженных штанах, в расстёгнутой рубашке, в мятой кепке, я лицезрел лишь этот свет впотьмах у страны новой пятилетки. Просека в гору шла, водила обратно, а также мы ещё тогда никак не утомлялись, а также буквально, как обмурованный десант, сгрудились вкупе на твоём канале. А также вот в Нью-Йорке, в Лондоне, в Москве мы повстречались а также обновили жизни, никак не обвиню тебя я в мотовстве, только что мне работать тут, в моей Родине? Может быть, нам возвратиться на канал а также опять засмолить свою «Аврору», а также вслед за тем, в каком месте ты, приятель, посетил, вслед за тем путь а также мой, а также он сейчас впору.
Теги: Евгений Рейн , поэзия
